Дорогие братья и сестры!
1 декабря 2025 года исполняется ровно два года, как отошел ко Господу многолетний настоятель храма Рождества Христова в Измайлове протоиерей Леонид Ролдугин. Батюшка возглавлял наш храм более сорока лет.
«Московский Златоуст», «совесть московского духовенства», будучи в своем служении современником четырех Святейших Патриархов, глубоко ценивших его человеческую и пастырскую одаренность, исполнявший самые важные и ответственные послушания, отец Леонид до последнего дня своей земной жизни сохранял искреннее смирение, теплую простоту и поразительную доброту к людям.
Долгие годы отец Леонид являлся членом Епархиального совета г. Москвы, был членом Епархиального суда, входил в состав комиссии по вопросам богослужения и церковного искусства, принимал участие в собеседовании членов делегации Русской Зарубежной Церкви с делегацией Московского Патриархата в 2008 году, был избран делегатом от священства епархии на Поместный Собор Русской Православной Церкви 2009 года, входил в состав Межсоборного присутствия.
22 года отец Леонид нес послушание благочинного огромного Преображенского благочиния г. Москвы, совмещавшего территорию сразу двух нынешних округов – Восточного и Юго-Восточного, его заботами и попечением открывались храмы, возрождалась московская церковная жизнь.
Преподавал в Московской духовной академии.
За годы многотрудного служения Господь дал батюшке проявить и свою верность Ему в годы гонений. Отцу Леониду многое пришлось пережить, но узнавалось об этом через других людей, когда же его самого спрашивали об исповедничестве, он говорил твердо и кротко, что каждому человеку Господь дает возможность проявить свое стояние в вере, и происходит это не только в годы лихолетья, но постоянно, на протяжении всей человеческой жизни…
За верное и безукоризненное служение протоиерей Леонид Ролдугин был удостоен многочисленных богослужебных и церковных, а также государственных наград.
Но любили его все же не за это. К нему тянулись, потому что батюшка своей искренней добротой, любовью, духовной красотой, удивительной бережностью и деликатностью к человеку согревал каждого, кого Господь посылал ему на жизненном пути.
Накануне второй годовщины со дня преставления батюшки делимся с вами некоторыми отрывками из воспоминаний об отце Леониде его духовного чада – иеромонаха Пантелеимона (Алешина), руководителя секретариата Юго-Восточного викариатства г. Москвы, настоятеля храма Сошествия Святого Духа на Даниловском кладбище.
«…Он поразил меня своей любовью, добротой и умением прощать…»
…Отец Леонид был глубоко любящим человеком. О нем говорят: он был человеком мягким. Я бы сказал: да, сердце его было действительно излучающим любовь, но он не был человеком, который не мог остановить, когда это нужно. Просто делал батюшка это не криком, не грубым словом. Он вообще не умел говорить грубых слов. Он просто смотрел на тебя своими замечательными огромными глазами – и все становилось понятно: ты идешь не туда, ты делаешь не то. Это было уникально…
… Внешность его всегда была благородна – и это удивительно, ведь он происходил не из какого-то благородного сословия, а из крестьян. И вдруг это тончайшее благородство… Леонид – «подобный льву». Как-то батюшка сказал владыке Пантелеимону (Шатову): «Знаете, Владыка, а ведь у нас с Вами одинаковое имя». Владыка удивился. «Панталеон – первое имя Вашего небесного покровителя – вселев. Вы владыка – Вы вселев, а я Леонид – только подобный льву, еще львенок, потому что я священник». Он говорил это без всякого человекоугодничества, это исходило от сердца. Знаете, как когда видишь красоту человека, ты говоришь: «Ты красив». Ты умен… У него все звучало строго, искренне и ясно.
Батюшка всегда был предельно интеллигентен. Мало того, что он был начитан, он был глубоко образованным человеком. Он необыкновенно любил читать. Читал много, быстро, обладал прекрасной памятью. Он всегда хотел насытиться знанием. Не только для себя, но и для того, чтобы передать другим…
…У него всегда была необычайная память о смерти и воскресении. «Начало премудрости – страх Господень» (Притч. 1:7). Память смертная… Чем ближе он приближался к своему последнему дню здесь, тем больше виделось, что он совершенствовался не то что в принятии факта смерти, а в познании таинства смерти. Он все больше обращался к пророкам, к Писанию.
Он очень много пережил сам и всегда был соучастником в горе другого. Через это тоже утверждался в вере. Есть такая сказка «Лесной плакунчик», где плакунчик плакал с каждым, у кого было горе. Батюшка как раз был таким «плакунчиком»…
…Он уникально говорил проповеди, меня это всегда поражало. Многие священники, чувствуя недостаток внимания к проповеди, говорят громче, как бы пытаясь оттуда, с амвона заглушить постороннюю болтовню своим голосом. Иногда мы увещеваем с амвона. А он делал уникальную вещь: он становился тише. И там, вдали храма, где была эта возня – а у нас, к сожалению, всегда происходит какая-то возня – всё стихало. Необычайное умение…
…Выходя со службы, отец Леонид всегда служил панихиду по дочери, супруге, усопшим сродникам. Как бы тяжело ему не было, как бы сильно он не болел. Я никогда не видел его раздраженным или в плохом настроении. Я всегда знал, что придя к нему, всегда получу только радость, добро и утешение. Это действительно было чудо. Чудом было и его служение, которое несравнимо ни с каким другим…
…Болел он долго, но переносил эти мучения и жил вопреки всему. Жил ради нас. Чтобы окормлять нас и чтобы нас любить. Я помню его с 2010 года – и он всегда был таким дряхлым, как будто умирающим старичком. Вот-вот умрет, вот-вот что-то случится. Но Господь был настолько милостив, что он не умирал. Он очень благодарил Бога за то, что Бог дает ему дополнительное время, чтобы еще что-то узнать, что-то понять, поделиться этим знанием.
На наших глазах он с каждым годом становился все более бесплотным. Приближался к какому-то ангельскому состоянию. Его руки, даже не те мощи, что мы увидели в гробу, а при жизни – тоненькие пальчики, как у преподобных киево-печерских. Тоненькие, аккуратные, все пронизанные венами. Хиленькое тельце – вот-вот развалится – и огонь Жизни. Господь говорит: «Сила Моя в немощи совершается» (2 Кор.12:9). Вот сила Божия совершалась в нем, и он становился прозрачным, будто ангел. Он все белел, но взгляд его никогда не угасал. Даже когда я пришел к нему прощаться, глаза его блистали огнем, как будто в нем жил огненный серафим. От этого взгляда мурашки проходили по телу – и ты понимал, что жизнь жительствует. Он становился бесплотнее, но при этом не становился равнодушнее или сентиментальнее. Наоборот – ближе. И мы пытались за него ухватиться. За край его рясы. Как за соломинку.
Отец Леонид являл собой любовь, и мы ей у него учились…
…Я знаю одного священника, который проходил перед поступлением в семинарию Епархиальный совет. Отец Леонид присутствовал в экзаменационной комиссии. Один из ее членов, ныне отсутствующий в России, задал вопрос: что главное в священнике? Ставленник ответил: любовь. Спрашивающий возмутился: священник должен быть умным, строгим! – перечислил еще множество качеств. Тогда отец Леонид встал и сказал: «Позвольте. Главное в священнике – любовь». Любовь – это не значит попустительство, и отец Леонид это абсолютно четко понимал. Он мог одним взглядом пресечь неподобающее, ни на кого никогда не повышая голоса… Если в алтаре начиналась какая-то возня или кто-то что-то не так делал, он всегда просто смотрел. Он даже не говорил: отец такой-то! Нет. Он просто смотрел – и человек приводил себя в порядок. Эта была сила, данная ему от Бога…
…Отец Леонид очень не любил, когда веру пытались доказать рационально. Не любил рассуждать о каких-то посмертных опытах, клинической смерти… О физиках, о ядерщиках… Хотя он очень хорошо разбирался и в ядерной физике, и в квантовой механике, и в высшей математике, это было ему интересно. Но он никогда не искал ни в чем физическом доказательства бытия Божия. Потому что Бога можно только почувствовать, только принять. «Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах» (Мф. 16:17). Все, аминь. Бог открывается в любви. И настоящий пастырь должен открываться тоже в любви. Отец Леонид мог сопереживать каждому грешнику. Переживать с ним грех, плакать с ним об этом грехе. Он всегда говорил: «Я люблю грешников, потому что Господь их любил. Я люблю грешников, потому что сам грешник».
«Будь добрым и милостивым», — он всегда это говорил…
…Еще мне очень запомнилась его фраза, когда я первый раз пришел к нему просить о встрече. Я сказал: «Батюшка, за вами столько людей ходит, вряд ли Вы меня возьмете, но, может быть, возьмете меня?» Он сказал: «Приходящего ко мне не изгоню вон». И никогда не прогонял никого. Очень доверял людям.
А как отец Леонид любил Пресвятую Богородицу! Царица моя Преблагая… Он бежал к Ней как ребенок. К Ее «Иерусалимской» иконе. Детскость в нем тоже была. И строгость, и детскость.
Огорчить его было все равно что разбить икону. Преподобный Серафим говорил: стяжи дух мирен – и вокруг спасутся тысячи. Он стяжал этот мирный дух. В его присутствии не то что было неуместно, не хотелось ругаться. Даже сказать что-то на повышенных тонах было все равно что пройти и не перекреститься на образ. В его присутствии искренно не хотелось быть плохим. Я плакал на исповеди: батюшка, я с мамой ссорился… И он плакал вместе со мной. Брал меня за руку: «Саша, ну как же так… Ну что же ты…» Стоит и плачет вместе с тобой: как же можно ссориться с мамой?…
…У него всегда была только одна цель: чтобы чадо попало в Царствие Небесное. Он был очень аккуратен и никогда не говорил: воля Божия такая-то. Он вообще никогда это словосочетание не употреблял. Он говорил: это могло бы быть полезно. Это тебя дисциплинирует. Это нужно. Это не нужно.
Он писал характеристику на мое рукоположение в сан диакона, в сан священника, на мой постриг. Он был очень добрым, но никогда не пытался преувеличить, при всем своем отцовском отношении он никогда не то что не писал неправды, но даже никогда не приукрашивал. Не использовал превосходных степеней. Старался избегать выражений «очень благоговейный христианин», «честнейший человек». Он мог написать: «благоговеен». Достаточно. Нет полной меры у благоговения. Умеет организовывать, умеет управлять, честный, имеет столько-то образований. Отец Леонид старался быть трезвым в своих оценках. Никогда не подписал бы никакую лесть, ему нельзя было подсунуть «нужную» бумагу. Никогда никому не пел дифирамбы. Просто говорил человеку о его хороших качествах – и всегда это делал очень искренно, без преувеличений…
…За два дня до его смерти я приходил к нему прощаться. Все это время он находился в полном сознании. Уже не говорил. Но когда мы у него спрашивали: почитать Псалтирь? Он кивал головой. Читать Канон Пресвятой Богородице? Снова кивок. Он непрестанно молился.
За эти дни произнес только два слова: человеческое и сверхчеловеческое. Первое, человеческое, было слово «больно». Когда его попытались повернуть.
Когда его причастили, он сказал: «Спасибо». Это было последнее его слово. Сверхчеловеческое. Слово благодарности.
Я сел с ним рядом и сказал: «Батюшка, я пришел с Вами проститься. Попросить прощения и проститься». Он улыбнулся. Я поправился: «Я пришел сказать: «до свидания». Он заулыбался еще больше. Я взял его за руку, а он нашел в себе силы притянуть мою руку, как во время священнического целования, для того, чтобы эту недостойную руку поцеловать. Это был его последний поцелуй…
…В день отпевания у меня было мирное и покойное чувство. Радость со слезами на глазах. Радость, что он больше не болеет, не страдает. Слезы утраты. Но он ушел к Богу, не оставив нас. Ни в своих молитвах, ни в своих наставлениях, ни в своей любви. Это очень важно. Это торжество. День смерти – это день его торжества. Торжества не в смысле праздника, торжества строгого, спокойного и уверенного.
О том, как отец Леонид относился к своему уходу, говорит такой случай, который меня в свое время поразил. Мы тогда отпевали отца Леонида Кузьминова в храме Святителя Николая на Преображенском кладбище. Я помню, батюшка был после очередной операции, пришел с палочкой. Физически ему было очень тяжело. Я к нему подошел: «Батюшка, может, Вы посидите? Как Вы себя чувствуете?» Он улыбнулся своей необыкновенной улыбкой и сказал: «Я наоборот рад, дай я постою». Я спрашиваю: «Батюшка, а чему рады?» «Так я теперь после отца Леонида первый в очереди». Батюшка так легко заражал своим оптимизмом…
